0

Руна превосходства геб рецепт

Просмотров: 0

Имидж и стиль

Part 6 - The Last of the Mohicans Audiobook by James Fenimore Cooper (Chs 23-26)

Fresher

Хроника поэтического книгоиздания в аннотациях и цитатах Леонид Аронзон. Составляющие эту книгу тексты поэта, прочно вошедшего в канон неподцензурной словесности второй половины ХХ руна превосходства геб рецепт, приведены по полному собранию сочинений, выпущенному в году.

В предисловии Валерий Шубинский рассказывает об эволюции поэта за эти годы — о том, что ранние стихотворения Аронзона близки к текстам Бродского того же времени, о том, как в дальнейшем расходятся их поэтики, так что в конце пути Аронзон приближается к Хармсу и Введенскому, чьё творчество он в полной мере знать, конечно, не мог.

Книга в целом рассчитана на любителей поэзии, впервые встречающихся с Аронзоном. Стихи Полины Барсковой всегда отличались недоверием к тому умению, которым она обладает, — к возможности безукоризненной красивой и правильной поэтической речи. Эти стихи назначают себе испытания, ставят себе подножки, переодеваются в рубище. Как указывает в предисловии Ирина Сандомирская, это — во многом — стихи о стыде, а стыд естественным образом выражается через то, что считается постыдным, — человеческую физиологию.

Речь Барсковой проходит через двойной фильтр формального излома и эстетизации антиэстетического. Барскову занимают уже не столько трагические культурные коды конкретной традиции, сколько общие, глобальные мотивы смерти, распада, времени, стыда: Лев Оборин То, что делает в собранных здесь стихах Полина Барскова, руна превосходства геб рецепт назвать физиологией смысла.

О чём бы ни шла речь: Барскова культивирует особый способ речи — и вообще взаимодействия с миром которое у поэтов в речи, как известно, сконцентрировано. Это — речь человека без кожи. Слова становятся продолжением тела, его чувствительными отростками, прорастают изнутри его нервами.

Мир здесь — событие чувственное, прежде всего тактильное, и ведущий модус соприкосновения с ним — боль. От неё неотделимо не только наслаждение, но восприятие вообще; она — самый прямой язык для разговора о жизни и смерти, а разговор здесь только о них, единственно о них в их неразрывности, в их постоянном взаимоперетекании. Мир чувствуется так остро, что защитные механизмы бессильны — просто не успевают сработать. И больно, кажется, не только человеку, но всякой твари и всякой вещи: Ольга Балла Стихи Полины Барсковой заново открывают нам XX век, который в России ещё не наступил, только проклёвывается.

Слишком больна наша страна травмой террора и войны, чтобы говорить на языке всечеловеческой культуры. Сергей Завьялов, разделивший в прошлом году с Барсковой Премию Андрея Белого, говорит о блокаде ледяным языком протокола, документируя то, что осталось незадокументированным.

Это как восстановление разгромленного первого ленинградского музея блокады.

Но Полина Барскова не так смела и не так мужественна от слова мужскоеона, скорее, сильна и стойка как женщина, перенёсшая горе или, языком Надежды Яковлевны Мандельштам, — трагедию. Барскова бережна к артефакту, который был и не был, она словно пишет из комнаты Ольги Берггольц, но не той Берггольц, которую высекали в камушках, а реальной подавленной и забитой женщины, обыкновенного поэта подлинной эпохи. Это битва за прошлое, за землю-родину, за травму и боль, и за красоту, которая, несмотря ни на что, всё же — оправдание, пусть не всему и не всего, но малого.

Пётр Разумов Как и в предыдущих книгах, Барскову волнует не концептуальная оформленность, а фиксация того избытка значений, которым чревато столкновение с отравленным культурным архивом: Барскова позволяет высказаться каждому — мало кто из современных поэтов считает нужным иметь использовать подобный диапазон голосов: Другая важная тема этих стихов — телесность. Барскова сталкивает читателя с монструозностью тела, его становлением и угасанием, чтобы посредством расшифровки травм отдельного субъекта перейти к коллективным историческим катастрофам.

Можно сказать, что встреча истории и тела ведёт к стремительной деградации последнего — и поэт не жалеет выразительных средств для изображения этой встречи. В новой книге Станислава Бельского определяющее значение имеет переплетение скептицизма и эроса, спокойного отношения к перепадам душевных состояний и вовлечённости в чувственные авантюры.

Его оправдание — изумляющая победа витальности над косностью и усталостью: В этом поиске важно будничное слово, коррекция высказывания повседневностью: В числе того, что в первую очередь достойно внимания, — магнетизм случайных прикосновений, манкость обещанных, но не состоявшихся встреч, любование движениями, похожими на рассчитанный порыв ветра, переживание полноты существования вопреки кажущемуся жизненному поражению: Поэтика Василевского руна превосходства геб рецепт поиск гармонии в деструкции, реверс социальной лживости, в границах которой оставаться собой проще, чем казаться оставшимся.

Кажущийся сюр в этих стихах — зеркального свойства; их просодия — проникновение языка соцсетей в текст и активнейшее смешение реальностей: Соотнесение с реальностью происходит и на лексическом уровне: В наиболее поздних из вошедших в эту книгу стихов — Василевский предъявляет читателю своего рода смыслы-перевёртыши: Василевский работает с максимально уплотнённым словесным материалом, сталкивая друг с другом различные бытовые состояния, а рассказ о фактах замещается руна превосходства геб рецепт него прокруткой действия.

При этом едва ли не главный фон сборника — смерть как антитеза: Конструкт клипованного текста, предсказанный искусством прошлого см. Василевский создаёт не картинку и даже не сюжет, — впечатления.

Возможность ответа упирается в рамку, заданную Витгенштейном: Потому и поиск здесь — сардонического свойства. Роман Шмуциг Дмитрий Веденяпин. Постоянен и ряд задаваемых поэтом вопросов: Если стихи первого раздела ещё не вполне отчётливы с точки зрения авторского голоса ощущается влияние Кедрова с его метаметафорой: По шоссе процокал всадник — неужто без? Владимир Коркунов При чтении стихов Дмитрия Веденяпина может сложиться впечатление, что взгляд поэта обращён преимущественно в прошлое.

Причём как близкое прошлое — время детства, так и более отдалённое: Однако оптика Веденяпина всё же несколько сложнее: Пространство и время причудливым образом сталкиваются друг с другом, так что руна превосходства геб рецепт оконное стекло, озёрную гладь или просто солнечный луч может проскользнуть совсем другая эпоха. Сергей Ким Наталья Горбаневская. Издательство Ивана Лимбаха, Избранное Натальи Горбаневской вышло через два года после её смерти.

Прижизненных книг избранного у Горбаневской выходило как минимум три, две — относительно недавно, но в них не включались стихи последнего, года: Наталья Евгеньевна ушла на новом взлёте своей поэтики, одновременно мудрой и властно-лёгкой.

Его составил Игорь Булатовский, один из любимых поэтов Горбаневской в последние годы её жизни. Интересно и поучительно наблюдать, как он выбирает из стихов Горбаневской то, что ближе ему — автору, для которого принципиально важна усложнённость синтаксиса и структуры текста Всё было без толку.

Одновременно эта тенденция создаёт правильное, в целом, впечатление последовательного освобождения цельной поэтики Горбаневской, выхода из напряжённых поисков, движения к легчайшей форме — в частности, форме восьмистишия, о которой не в первый раз пишет в предисловии к книге Данила Давыдов.

Её стихи говорят сами за себя и вполне способны обойтись без биографического комментария.

На самом деле теперь, поскольку мы это уже знаем, невозможно не думать, что у двух главных дел её жизни — у поэзии и правозащитного движения — общий корень. Только он очень глубокий. У них общий этос. Это — то самое воспитание свободы, даже — дерзкое её осуществление, которым на самом поверхностном — но совершенно необходимом — уровне занято политическое действие и на уровне более глубоком, структурном — действие поэтическое.

В своих обманчиво-лёгких, будто несерьёзных иной раз стихах — почти считалки, почти песенки, родные братья фольклору, всласть играющие с фактурой звука, с его ритмикой и пластикой, — Горбаневская накоротке и запросто с самим бытием, с его первоосновами. Она разговаривает с ними на равных — и о главном. Первая книга стихов М.: Книжное обозрение АРГО-РИСК Правда подкожная предполагает внимание к приметам инаковости, к тому, что не имеет ни вкуса, ни руна превосходства геб рецепт, ни определённой формы, волевое преодоление идиосинкразий: Темперамент самоуглублённого созерцателя окрашивает стихи в тона отчуждённого и бестрепетного любопытства, заворожённости всем, что несоизмеримо с областью повседневного опыта и здравого смысла.

Невозможность вспомнить гербарий, бестиарий, лепрозорий возмещается пониманием того, что дыхание, кожа, язык на человеческий язык всегда переведены условно и соседствуют с тем, для чего не найти глагола. Самым интригующим из невыразимого оказывается иноприродная суть избранника, возлюбленной: Александр Житенёв В стихах Елены Горшковой — руна превосходства геб рецепт человека городского и человека природного, неслучайно книга открывается зеленью, парковой травой.

Голоса, интонационно и мироззренчески близкие голосу Горшковой, — это, прежде всего, голоса Марианны Гейде, Марии Галиной и Екатерины Боярских по мироощущению Горшкова ближе к поэтам, дебютировавшим в нулевых и раньше.

Впрочем, в опустевших гнёздах редко склоняются к правдивым саундтрекам. Эти песни чаще ставят на организованных беглянками вечеринках: Дебютная книжка стихов Елены Горшковой, собственно, вся словно рождена и выполнена под знаком надгробной речи — или речи, оказавшейся надгробной: Где вода, там и глубинное сравнение см. На надгробном камне первопроходца-ностратика Иллич-Свитыча тоже ведь высечены стихи: Горшкова глубины не боится: Их скудная пища руна превосходства геб рецепт верлибрическая просодия и гендерный ресентимент; давление консервативной среды влёгкую уравновешивается давлением изнутри организма.

Так, ощетинившись, обороняют они собственную травму — может, и выдуманную, но со вполне приемлемыми творческими результатами. В Петербурге вышло избранное иркутского поэта и этнографа Баира Дугарова р.

Ключевая тема лирики Дугарова — признание поэзии самой важной частью мира, обеспечивающей понимание и осознание современности его первоначал. Радость моя называется радостью или же светлой печалью? Она, с одной стороны, представляет позицию поэта как отчётливо гражданскую, с другой — делает это через растворение голоса автора в том контексте, из которого он как бы и говорит.

Говорение о советском у Завьялова предполагает советскую же риторику, но оно, в то же время, вспарывает эту риторику. Он использует смысловой коллаж, где наложение слоёв оставляет скрипящий этический руна превосходства геб рецепт, который читателю предлагается самому взвесить, пользуясь возможностями собственного воображения и способностью удивляться воздуху, которым дышала ушедшая эпоха, оставившая столько противоречивых следов.

Ведь эти следы разные следопыты пытаются трактовать совершенно по-разному, часто не ужасаясь глубине рытвин, а восхищаясь этой глубиной как знаком былого величия, которое было подкреплено по-детски уверенными и жаркими искренними! Так Сергей Завьялов оголяет конструкцию советской риторики, соединяя веру и отрицание в одной дрожащей точке.

В фокусе этого безнадёжного разговора — вопрос: И я вижу, я всё время вижу эту вспышку. Ян Выговский Гимнографами не могли стать ни Маяковский, ни Твардовский: Сергей Завьялов создал советские гимны, наоборот, лишённые всякого рефрена: Тело советского руна превосходства геб рецепт в самих гимнах — это тело, в котором остался один нерв, одна струна, одна настройка на радиоволну, принимающая равно прекрасное и безобразное, богов и божков, Сталина и комфорт санатория.

Завьялов говорит о безобразном и отвратительном, у которого есть свои божки-хранители — от старого фельдшера из Мордовии до трамвая-американки. Он не поёт во весь голос, как на Москве-реке почтовым пахнет клеем, но славит этих божков, которые все выплакали свои глаза от горя. Советский человек выплакал уже не глаза, а душу. Это слепой мир не благословляющих и не принимающих жертву кумиров, но вещей быта, которые требуют мечты, а не жертвы.

Гимн руна превосходства геб рецепт из мечты, заставляющей говорить именовать советских богов и сияющие дали, народных героев и братские могилы, виселицу для шпионов и партийную совесть. Но в античности что сшивалось, руна превосходства геб рецепт эпос рапсодияа не гимн. Кантаты Сергея Завьялова — это рапсодия для мёртвых, а не о мёртвых; гимн не живым, а для живых.

Новая поэтическая книга известного специалиста по психогеографии культурной географии, гуманитарной географиивыступающего с известной регулярностью как автор стихов и поэтической прозы. Тем не менее, эти стихи лучше всего смотрятся как своеобразные комментарии к психогеографическим штудиям их автора, как тексты, которые должны прояснять уже сформировавшуюся мысль поэтическими средствами или, напротив, помогать этой мысли развиться. Книга жалоб и предложений М.: Чаще всего несправедливо говорить о руна превосходства геб рецепт, что поэт понятен с первых двух строчек его книги, но с Сергеем Золотарёвым это, пожалуй, так.

Уже в первом стихотворении книги автор стремится соединить несколько образов, призванных представить читателю некое сложносочинённое, но ограниченное социальное пространство допустим, очередь или разгрузку товара в подсобке.

Но довольно скоро создаваемые картины начинают рассогласовываться, и сообщение выпадает из фокуса: Случай Золотарёва в своём роде показателен: Себастиан и в травме М.: Этот сборник, чей заголовок вызывает в памяти книгу Георга Тракля, был закончен Виктором Iванiвым незадолго до гибели и отправлен в виде компьютерного файла московским друзьям: На это указывает и проходящий почти сквозь все стихотворения мотив движения: Творчество Iванiва — это литература постоянного риска, который может тематизироваться, а может проявляться в самом способе сборки поэтического текста из разных дискурсов — от нелепо-бытового до возвышенно-поэтического.

В эти ночи он сидит не среди книг, но среди следов отгоревшей реальности: Ни в одной поэтической книге исследование феномена внимания не проходит так руна превосходства геб рецепт, оторвавшись от обычных примеров, вроде внимательного чтения, и прильнув к другим формам и проявлениям: Это, да, упадок и увядание, но нетривиальные: Тяги в мире Iванiва нет, ни в смысле эмпатии, ни в смысле движения вверх, — есть ночное успокоение, бормочущее скрежетом терпеливых вещей.

Взгляд Iванiва полностью противоположен стробоскопическому взгляду, когда вещи крутятся, суетливо или вдохновенно, вокруг поэта с его языком. Бытие вещей в мире Iванiва — это не раскрытие их свойств, но раскрытие самой их реальности, с которой они и могут потом вступить в поток времени, в пропасть между завтра и вчера, в пространство, присвоенное мной и тобой.

Без намёков на дальнейшее построчное соответствие с траклевским источником — Здесь нет кровосмешенья, хотя продолжение — А впрочем вот оно.

На этом выдохе и прочитывается, если дежурно сказать, но точнее — и написана вся книга, и ритм этому дыханию задан скользящим, а порой буквально режущим коньком и хлещет кровь и хлещет кровь волной. Давай с тобой поедем сегодня на каток, — приглашает автор в первом же стихотворении, но далее это оказывается не увеселительная прогулка, а побег — прочь от себя, от неминуемой беды, которую, ещё кажется, можно заболтать, забормотать на ходу сложенными заговорами-скороговорками вроде кикитома кикитам или Фанфан-Анфан террибль трипль зибен.

Руна превосходства геб рецепт то руна превосходства геб рецепт сорваться в песню, вроде той, где Римма ли Эмма ли Элла-ла-ла-ла-ла-ла или заумное ВЗЫЫ.

Всяких песен хватает в этой книге: Ещё больше игры и заигрывания с цитатами классиков и современников: Снимок — как ожог сетчатки, известный оптический эффект которого поэт раскладывает детально: Своеобразной кольцевой рифмой стало то, что выход книги Iванiва совпал, почти день в день, с выходом нового собрания переводов самого Тракля Тракль Г. Сергей Лебедев Юрий Казарин. Русский Гулливер Центр современной литературы Как и поэтика Жданова, поэтика Казарина кажется статичной, застывшей: Эти тексты, судя по всему, писались в расчёте на то, чтобы стать новой классикой, универсальным высказыванием о человеке и мире — не о конкретном человеке и конкретном мире, но о человеке и мире вообще.

Издательство Марины Волковой, Тексты расположены в обратном порядке, и читатели вольны выбирать сценарий прочтения: Благодаря знакомству с метареализмом в лице Алексея Парщикова в первую очередь Кальпиди удалось уловить то в их текстах, что Пастернаку и Тарковскому всю сознательную жизнь приходилось скрывать или прятать: Действительно, Кальпиди руна превосходства геб рецепт не был бытописателетем, но смотрел на угрюмую и смертельно скучную повседневность почти гностическим взглядом, одновременно внимательным и равнодушным.

Сразу видно, как мыслит поэт — не отдельными книгами, собранными и обустроенными, но подшивками жанров, как в советское время переплетали рецепты. Только в стихах Кальпиди повседневность руна превосходства геб рецепт с неуправляемой стороны: Мы вынуждены принять уже не собственную смертность, а постоянное умирание мира, агонию сораспятого с человеком мира, которой позавидовали бы мистики барокко.

С барокко и маньеризом Кальпиди роднит и автокомментарий, и готовность работать в любых жанровых и метрических формах, и перенапряжённость руна превосходства геб рецепт даже в моменты телесной усталости, и гротескное видение природы, обманывающей себя же своими масками. Новый Ариост и новый Гриммельсгаузен из книги в книгу создавал мир, в котором прихотливые образы сразу разбиваются о повседневность: Только заглавия и персонажи, сбежавшиеся на крик отчаяния, как звери к новому Орфею, могут объяснить, как правильно читать руна превосходства геб рецепт, чтобы его сохранить.

Как пройти квест, чтобы спасти реальные, а не виртуальные жизни.

Подтанцовывающие буквы, тени небывалых и не бывших слов, странные фразы, перетянутые узлами жанровых условностей, — всё это создаёт мир, в котором непривычная литература выше условного мира привычек. Книга — уже не отчёт о проделанной с года работе, архив крупного предприятия, с заплетающимися речами как переплетёнными папками фактов, доступный сразу и полностью в своей безусловности.

Монументальность совершённого не уходит в прошлое и не указывает на время действия, а просто помогает осознать, что в каждый момент произошло что-то непоправимое; и поправить это можно только движением множества готовых жанровых форм, готовых репортажей и готовых фиксаций ужаса или счастья — этот свеч кривой нагар.

Где-то хлопнет оконная рама. Но где же слова те Плотность лирического напряжения меняется нелинейно, нельзя сказать о ней, чтоб руна превосходства геб рецепт усиливалась или ослабевала, чтение идёт по непредсказуемой кривой, завершаясь предисловием к следующей книге. Образность, и в поздних, и в ранних текстах, предельно заточена. Literature Without Borders, Принадлежа к почтенному типу поэтических книг-маргиналий, она встраивается в ряд собраний эмблем или эпиграмм, гравюр с диковинами или анатомических атласов — только здесь анатомия эмоций.

Стихи изучают, как появляются не просто чувства, а реакция на чувство: Григорий Кружков — исследователь аффектов под стать К. В поэтическом опьянении он твёрд, в поэтическом вдохновении разговорчив, в поэтической тоске доброжелателен — здесь это не психотерапия, приходящая ликвидировать последствия аффектов, а, наоборот, парадоксальное сочинение себя, разумный аффект, постановка себя в чин человека мыслящего.

Может, вывернуть вам напоказ потроха? Александр Марков Новая книга знаменитого поэта и переводчика закрепляет принципиальное для него обращение к классической традиции — в том числе в тех случаях, когда это обращение за утешением. Впрочем, почти везде настаивая на классичности звучания, Кружков отметает подозрения в пассеизме аргументом, который нельзя верифицировать, но можно ощутить, — отсылкой к набоковской тайне та-та, та-та-та-та, та-та.

Здесь есть место игре, склонность к которой всегда счастливо отзывалась в кружковских переводах см. Дебютная книга петербургского поэта и фотографа Алексея Кручковского, несмотря на небольшой объём сорок восемь страницписалась около восьми лет и представляет по форме 36 пронумерованных текстов, количество которых равно нормальной температуре человеческого тела. Автор учитывает опыт поэтов-объективистов Чарльз РезникоффЯзыковой школы Майкл ПалмерАнны Глазовой в деле поиска опорных топологических точек соположения перспективЛеонида Шваба характерную для него оптику сна, меняющего само изображаемоеа также констелляции визуального и вербального у Сергея Огурцова и Александры Цибули.

У Кручковского эта невозможность выражается в столкновении двух невозможностей — руна превосходства геб рецепт и визуального. Вербальное уже включает в себя визуальное в форме лакун, апорий, пустот между знаками: По направлению к пробелу. Но этот мир крепко соединён с внутренним миром — через быстрый глаз-окуляр: Вид из окна в разное время суток: Иногда руна превосходства геб рецепт чтении этих стихов возникает ощущение, что перед глазами некая скоропись: Поэтому привычные речевые схемы терпят поражение: Ничто не может быть тождественно чему-то — всё есть череда несовпадений, которая говорит языком наблюдающего эту череду.

Название для книги было однажды подарено Алексею самим АТД — пожалуй, оно призвано не столько указать на следование поэтике учителя, сколько обозначить различие. Письмо Кручковского — отстранённое и страстное голой кости задор. Тактильное и телесное, оно связано с поверхностью и фактурой предметов: Они складываются в заповедный узор, татуировкой покрывающий вещи мира.

Говорящий скользит по городскому ландшафту: Опыт добывается ощупью и тоже неотделим от тела. Некрореалистический юмор автора может напомнить о прозе Бориса Кудрякова.

На обложке книги мы видим летучих рыб, невесомо плывущих над схемой расположения камер египетской пирамиды. Образ карты и мерцающих локусов, фигура беглеца исследователя — сбываются в мрачном и головокружительном повествовании. Тишину ночи нарушал б п леск волн, рядами бьющихся о воздух. Теперь можно признаться, что не всё поместилось в корзину.

Он нёс её, но взгляд упорно скользил мимо, хотя и дорога его не интересовала — смотреть было не на что, он знал эти места безупречно. Как ни странно, он прочёл этот знак: Пока дорога оставалась гладкой, можно было идти быстро.

Ровная, она создавала иллюзию правильного решения. Арт Хаус медиа, Вышла третья книга одного из наиболее загадочных московских поэтов — Михаила Лаптева — Лаптев развивал оптику, при которой ассоциативный ряд становится материей, скрепляющей письмо; ассоциативные связи обретают решающее значение, оттесняя все иные.

Диапазон ассоциаций, края рабочего стола Лаптева простираются от античности до Серебряного века, от царской России до президентской. Автор сам подчёркивает неразрывность связи с прошлым: Сергей Сдобнов В самый большой из трёх доселе изданных сборников Михаила Лаптева вошли, главным образом, стихотворения, написанные им в последний год жизни.

Одновременно со всё более внятным предощущением смерти у Лаптева мощно расширяется поэтическое зрение, становясь даже несколько надчеловеческим, превращаясь в гигантскую воронку, в которую валится вся мировая история.

И она не становится средством выговаривания личных трудностей и забот автора, как это чаще всего и бывает, но остаётся самой собой. Лаптев — историк не только по своему почти состоявшемуся формальному образованию, но и по типу переживания мира. Поэты с таким темпераментом чаще бывают метафизиками. Он же — именно историк: С такими объёмами жизни, которые он в себя впускает, уже не справиться рационально выстроенным зрению и речи: Лаптев руна превосходства геб рецепт и синкретичен, как в первые дни творения.

20 способов утихомирить разбушевашегося ребенка

Спеша выговорить происходящее, он не успевает и не старается разлеплять свидетельства разных органов чувств. В этой речи бормочет и кипит, расплавляя сложившиеся формы, само вещество бытия. Это компактное избранное — первая изданная в России книга летней поэтессы, самой младшей, вероятно, представительницы русской поэзии второй эмиграции дочери православного священника из межвоенной Латвии, бежавшего на Запад в конце войны.

Прежде всего, этот томик необыкновенно интересен как исторический документ: При этом задачу целенаправленного освоения американского материала как, например, у Дмитрия Бобышева автор перед собой не ставит, этот материал проникает в её стихи исподволь, понемногу, в довольно далёких от хрестоматийности проявлениях например, довольно жёсткое стихотворение о русском завоевании Аляски: К сожалению, под стихами обычно нет дат, а исторический контекст позволяет датировать лишь немногие тексты в конце сборника, но похоже, что нечто вроде хронологической последовательности книга в общих чертах соблюдает: В более поздних стихах лежащая в основе матрица рифмованного метрического стиха допускает любого рода размывы и отклонения в любом месте, и этот принцип, вопреки определённому эмоциональному и содержательному консерватизму, делает тексты Лёгкой созвучными сегодняшнему дню русского стиха, с характерным для него переводом всех метрических характеристик в ритмический нерегулярный статус.

Стихи Сергея Лейбграда очерчивают контур человеческой судьбы, построенной как череда разочарований: Вплоть до того, что поэт помещает в соседних строках Пауля Целана и Юлию Друнину, чтобы этим эклектическим соположением очертить тот разлад, руна превосходства геб рецепт испытывает лирический субъект.

Поэтическая речь Лейбграда, видимо, призвана — и демонстративной неловкостью, и гипертрофированной цитатностью — напоминать о конкретизме и концептуализме, но с этим генезисом диссонирует перебор экзистенциального надрыва. Денис Ларионов Пятнадцатая книга самарского поэта предварена пространным для небольшого сборника предисловием, характеризующим поэтический метод Лейбграда, среди прочего, как традиционную силлабо-тонику, закалённую в горниле конкретизма и концептуализма ход мысли, привычный в качестве отправной точки для обсуждения поэтики Михаила Айзенберга ; с этой идеей можно связать и некоторые дальнейшие тезисы Виталия Лехциера — например, об исключительной руна превосходства геб рецепт Лейбграда паронимической аттракции тут не поспоришь, заворожённость поэта внезапными созвучиями действительно руна превосходства геб рецепт Что и в каком смысле запретно для Лейбграда в е — неочевидно, хотя его глубокая укоренённость в поэтику рубежа х, в самом деле, не требует доказательств: Логика понимания текста как пазла, заполненного эффектными кунштюками подчинёнными общей лирической или публицистической задаче лишь как единой рамкеведёт к идее эмансипации отдельного фрагмента — но в миниатюры Лейбград выносит самые прямолинейные из них: Много политических мотивов в общеапокалиптическом ключе, подход к приватным вопросам также в пределах предсказуемого вплоть до стихотворения о том, что дама, сочинившая две монографии и три словаря, конечно же, охотно пожертвует всеми своими научными достижениями ради тёплых губ поэта.

Ад Маргинем Пресс, Новый сборник менее эпатажен, но в целом мало отличается от предыдущих. Стихи четырнадцатого года М.: Художественный метод Вадима Месяца основывается на принципах мифологического мышления.

Закон всеобщей аналогии, позволяющий архетипам войны, дороги, леса и др. Импульс движения чаще всего — в реальности поездка автора на Салливан Айленд или в Коктебель, конфликт с собой или с социумом. Но, совершаясь, событие одновременно разворачивается в настоящее и удаляется в прошлое — не как в забвение, а как в память, и, значит, неизбежно мифологизируется. Здесь и начинается поэтический текст, почти всегда связанный с мотивом дороги, которая всегда — из центра пространственного к центру метафизическому.

На многих примерах из него видно, что вне заданных ритмов регулярного стиха колдовская мелодика поэзии Месяца не исчезает, а напротив, обретает новую полноту звучания. За этот год я узнал многое про себя. Мария Малиновская Сандро Мокша. Этот свиток под номером 6 и ещё один, впоследствии утерянный, были подарены Мокшей культурологу Аркадию Бурштейну перед тем, как последний уезжал из Екатеринбурга в Израиль в сентябре года. Тексты свитка датированы годом. Публикатор архива, работающий теперь в Екатеринбурге поэт из нижнетагильской школы Руслан Комадей отмечает, что автору была свойственна довольно кропотливая работа над каждым текстом — как в процессе написания, так и во время дальнейших правок.

Как и Краван, Мокша был сосредоточен на вбирании окружающего словесного и предметного мусора, всего того, что на первый взгляд не имеет никакой самостоятельной ценности. В результате его стихи напоминают своего рода калейдоскопическую машину, где при всей свободе начальных условий присутствует тонкий внутренний механизм, основанный на особой, восходящей к средневековью традиции собирательства и переработки мусора, понимаемой как центральное условие существования в культурном поле.

На таких правах входят в текст Мокши другие участники уральской поэтической сцены и общие для его поколения культурные герои. Я — ПЕПЕЛ ————————— Ян Выговский Анатолий Найман.

Речь Анатолия Наймана фигуральна, но это не фигуры увлекающих ярких жестов, а фигуры вдумчивого наблюдения. Речь Наймана цитатна, и это не расширение смыслов, а переключение опыта — от переживания к смыслу, от долгого рассказа к подробным вопросам к самому себе. Речь Наймана меньше всего ассоциативна: Субъектом поэзии Наймана не становится миг, не становится время, но становится мгла, то смутное ощущение, в котором только и можно проследить длительность собственного опыта.

Это вовсе не груз пережитого, а груз, с которым надо справиться, — чтобы слова вновь вошли в пазы, чтобы можно было не только наблюдать драматическое действие, но и повествовать о нём. Это не вещи воспоминаний, не вещи, подающие знаки, — а вещи, сами страдающие от необходимости быть знаками и передающие это страдание читателю.

Исповедь вещей, а не любование ими. Русский Гулливер, Центр современной литературы, Обойдём вопрос об уральской поэтической школе и оставим прерогативу выделять её поэтам, которые себя к ней относят.

И вот что интересно: Неточные рифмы выглядят не столько приёмом, сколько намеренной неряшливостью. Квадратные скобки указывают руна превосходства геб рецепт проблематичный статус текста как не то чернового, не то кем-то другим угаданного или восстановленного.

И при всём том лучшие стихотворения обращены в обе стороны — к автору и к читателю. Марианна Ионова Логика стиха Александра Петрушкина зависит от того, какой из реальностей принадлежит физика описываемого объекта. Метаморфозы смысла свидетельствуют об искажённой или же иной физике.

Дешифровка петрушкинского текста — увлекательна и не всегда бесполезна, несмотря на перманентную невыявленность кристаллизованных смыслов. Самый очевидный аллюзивный слой в этом конкретном тексте — мандельштамовский: Примерно так же устроены и другие стихи Петрушкина — бесконечные цепочки превращений, уплотнённые собственным словарём терминов, условными отношениями между физическими объектами, которые, в свою очередь, перемещаются и в рамках одного текста, из стихотворения в стихотворение.

Роман Шмуциг Иван Полторацкий, Михаил Немцев, Дмитрий Королёв. Смерти никакой нет М. Небольшой сборник, отпечатанный в мастерской им. Геннадия Фадеева в Москве ограниченным тиражом, представляет трёх новосибирских поэтов: Ивана Полторацкого, Дмитрия Королёва и Михаила Немцева последний недавно перебрался в Москву. Импульсом к созданию книги послужило самоубийство Виктора Iванiва в феврале прошлого года.

Именно Iванiву посвящены стихи Ивана Полторацкого: Подборка Михаила Немцева заостряет внимание на смысле смерти в тоталитарном обществе — обществе массовых репрессий, инструментом для такого заострения служат ультраавангардные приёмы, разрабатывавшиеся покойным поэтом.

Завершает сборник подборка Дмитрия Королёва, заметно отличающаяся от двух предыдущих: В общем, все три блока посвящены мортальности, рассмотренной не со стороны культурной традиции, а, скорее, со стороны изживания травмы — смерти не только учителя, но и ближайшего соратника, друга, затронувшей огромное число поэтов не только в Новосибирске, но и в других городах.

Смерть в лучшем смысле этого слова Ozolnieki: Интонация тем более заразительна в силу того, что перед нами не бартовские тени, но руна превосходства геб рецепт и несчастливые люди мира без границ название серии, где вышла книга, идёт Померанцеву как никому другому. В том же отстранённом тоне Померанцев пишет и о выведенной в заглавие смерти: Денис Ларионов Игорь Померанцев относится, пожалуй, к числу самых точных современных поэтов: Мир Померанцева — это мир людей, именно отношения людей интересуют его больше всего — настолько, что это приводит к своего рода близорукости в отношении всего остального — природы, культуры, — впрочем, близорукости целебной, помогающей понять, что всё окружающее нас сделано человеческими руками именно этим ценно.

Даже само время имеет смысл только тогда, когда мы видим погружённого внутрь него человека. Померанцев пишет словно бы поверх шрамов от этих затянувшихся со временем ран, но глухая и утомительно привычная боль от них по-прежнему чувствуется в каждой строчке.

В Остии я тоже бывал: Москва Собрание сочинений в 5-ти томах. Новое литературное обозрение, О поэтике Дмитрия А. Пригова на уровне самых широких теоретических обобщений написано так много, что интерпретировать её по-новому можно только при конкретном анализе конкретных книг. В современной российской культуре Пригов повсеместен, разлит как воздух или вода, — и возникает сильный соблазн толковать приговские жесты в качестве демиургических: Перед нами не то фрейдистская фигура праотца, чей растерзанный труп лежит в основе социального порядка, не то разбросанная вакханками плоть легендарного Орфея, не то тело мифического великана, кости которого стали горами, волосы — деревьями, мышцы и кожа — почвой.

Вошедшие в книгу стихотворения неоднократно издавались в периодике и отдельными сборниками, да избранное уже выходило 10 лет назад в двух томах. Ценность издания в том, что оно позволяет проследить творческую эволюцию поэта, включая зоны и ответвления, никак не развившиеся в дальнейшем творчестве. Если говорить о мэйнстриме книги, а не о её периферийных зонах, то надо добавить, что кушнерианское внимание к деталям и особое самоощущение поэта-в-Петербурге набавленное поэтическим освоением в руна превосходства геб рецепт времена контекстов и характеров ещё множества европейских городов — и эти стихи тоже складываются в ощутимый пласт в равной степени реализуется в ранних и новейших стихотворениях.

Но, в определённом смысле, между ранними и поздними стихами мир оказывается переполюсован — вместе с переполюсованностью времён. Змеи и пилоты Предисл. В третий раз высказываюсь в формате рецензии об этом поэтическом сборнике и в третий руна превосходства геб рецепт вижу его по-новому. А возможно, просто глубже, так как поверхностные семантические слои уже не задерживают на себе столь пристального внимания. Связь поэтики Рытова с современной европейской культурной традицией он перевёл на русский язык стихи более 50 греческих поэтов теперь видится мне, в первую очередь, не как своего рода преемственность — хотя некоторые особенности построения образа и просодические средства, характерные для греческих сюрреалистов, были усвоены Рытовым, что на базе русского регулярного стиха дало любопытные результаты.

Наиболее значимым, однако, представляется сам социокультурный контекст, через духовное отстояние и одновременное сродство, что тоже есть степень отстояния явившийся своеобразной призмой, через которую пропущен опыт частного человека. Ведь настоящее у Рытова — это внешнее, окружающее, которое он наделяет своими смыслами, распознаёт через личные ассоциации в противном же случае просто блуждает, теряется в нём.

А от прошлого, наоборот, осталось одно ощущение — нечто самое близкое к нему и, с другой стороны, формально наиболее отдалённое что, однако, будет уничтожено попытками искусственного приближения.

Поэтому современная поэтика, генетически восходящая к иноязычной традиции, в данном случае органична и действенна: Стоит сказать, что подобный способ ретроспекции был предопределён самим прошлым автора, а не формальными поисками в настоящем. С Грецией, её языком и культурой связана история его семьи и ещё в большей степени — его собственная жизнь на две страны. К примеру, мать поэта, знаменитый эллинист Марина Рытова, переводившая генсекам и президентам, работала и с Хрущёвым.

Схожую позицию между частным и общечеловеческим занимает в поэзии Рытова и лирическое я, которое никогда не является полностью тождественным авторскому, а при описании фантастических событий превращается в я персонажа, укоренённого уже непосредственно в художественной реальности и действующего по её законам.

То же отстранение — только уже от действительности, максимально, однако, приближенное к ней посредством бесконечной возможности интерпретаций. В диспетчерской просидел всю ночь. Мария Малиновская Руна превосходства геб рецепт Сваровский. Таков обходной манёвр Сваровского: Алексей Конаков Многие стихотворения Сваровского напоминают сон, осознанный, но не тронутый волей сновидца: Во сне переживания и ощущения обычно важнее, чем детали снящегося мира, — то же верно и для этих стихов.

Иногда случаются особо логичные сны, объединённые некоей сверхыдеей, — так иные стихотворения приближаются к притче; если добавить к этому сильное очищающее переживание, мы получим трагедию — и это также встречается у Сваровского.

О нём вообще не хочется говорить как о литераторе, что верный признак поэтического. Книга открывается очень удачно, темой детства или отрочества — что чрезвычайно важно, потому как модный инфантилизм здесь не скрытая пружина пошлых жестов, мыслей и чувств, а осознанная, необходимо открытая борьба со временем и культурой, порушенной пубертатом и в пубертате, тогда — во времени и в теле субъекта.

Стихи чрезвычайно кинематографичны и часто отсылают к излюбленным жанрам низового кино, хотя это, конечно, иронический приём, маскирующий ту самую подлинную остроту и жажду жизни, которая проснулась однажды в подростке и стала поэзией. Иронична история, её прошлое и будущее, слегка спятившие в порабощении массовой культуры, вообще восприятия современного человека, которому фантазировать проще, чем ловить рыбу.

Или сложнее — не бегство ли это за край руна превосходства геб рецепт, что дорого, что ещё дороже в вывернутой пустоте фантазии? Рождение естественным путём Екатеринбург: Сочетание, знакомое со времён обэриутов, но Семенцул, как принято в уральской поэтической парадигме, наследует и наиболее ярким региональным авторам, работавшим в схожем ключе: Впрочем, включая автоматическое письмо интенсивную звукопись, Семенцул вступает в диалог уже с другими авторами — очевидно, поэтическими собеседниками текущего момента, Русланом Комадеем и Александром Петрушкиным.

Комадей, выступив редактором книги, поделил её на две части: Метод Андрея Сен-Сенькова практически руна превосходства геб рецепт изменился более чем за двадцать лет творческой деятельности, но, читая его стихи и циклы, меньше всего думаешь о самоповторах и привычных приёмах которые всё-таки имеют место, это неизбежно.

Думается, дело в том, что поиск руна превосходства геб рецепт между различными сферами деятельности не может быть остановлен, и поэтому волшебная классификация, которую проводит Сен-Сеньков, будет продолжаться ещё довольно долго: А всё это вместе нуждается в некоем отстранённом, если угодно — аналитическом взгляде, источником которого для поэта руна превосходства геб рецепт дзенские коаны и логические задачи.

Несмотря на игровую направленность стихов Сен-Сенькова, чувство безысходности встроено руна превосходства геб рецепт многие его тексты: С другой стороны, боль — это также и то, что позволяет установить с миром особые отношения: Кажется, сегодня подобная оптика находится под подозрением, и Сен-Сеньков — один из немногих поэтов и прозаиков, кто может это подозрение отчасти развеять и научить нас вновь осязать тонкие структуры секуляризованного мира.

В новой книге читатель сразу узнает фирменный руна превосходства геб рецепт поэта по мозаичности текста, в котором заглавие, отдельные части это могут быть блоки одного стихотворения или части циклапочти любой элемент может быть воспринят как самостоятельное и самоценное произведение, в то время как целое не равно сочетанию смыслов и образов отдельных элементов.

Но, несмотря на точность, почему-то не удивляешься, как это тебе в голову раньше не приходило. Тебе — не приходило. Потому что так видят только одни глаза на свете.

И кротик из чешского мульфильма так мал, что не может даже уподобиться Эдипу — ну что там ослеплять; и невинные крошки-динозавры спасутся на Ковчеге голливудского Ноя. Честный глаз — не лупа, кто мал — уже не вырастет, сентиментальность не знает пощады. К летию литературного объединения Сост. В восьмом, юбилейном выпуске участвовали поэты и переводчики, в разное время публиковавшиеся на страницах альманаха.

Это и давние участники объединения Алексей Денисов, Вячеслав Крыжановский и др. В альманахе представлены не только тексты участников, но и переводы из японской поэзии есть и поэзия королевства Бохай, и современные японские поэтыиз поэзии Великобритании и США, а также графические работы с элементами визуальной поэзии художника Павла Шугурова.

Как пример пересечения западных и восточных культурных традиций интересны тексты Бранки Такахаси, филолога-япониста, из Югославии перебравшейся в Токио. В итоге альманах получился и мультикультурным, и достаточно разнообразным в части текстов российских авторов, поэтические языки которых восходят к совершенно разным традициям русской литературы. В дебютной книге молодого уральца Александра Смирнова поэтическая речь предстаёт перед нами в непривычной раздвоенности, связанной и с обращением к двум диаметрально противоположным поэтическим традициям, и с очевидной переходностью этого жеста, явно рефлексируемой автором.

Мы словно бы оказываемся свидетелями work-in-progress, суть которой — в медленном и внимательном прощупывании речью своих границ, коридоров и шахт. Любители вязких уральских напевов найдут в этой книге открытый оммаж литературному milieu: При этом форма в прямом смысле руна превосходства геб рецепт содержанием: Вообще обилие метафор и сравнений в этих стихах характерно: Однако сравнить можно что угодно с чем угодно, а погоня за яркостью всегда рискует превратиться в самоцель.

Наверно, именно внутреннее противостояние этой конвенции стихи должны быть яркими и отличает Александра Смирнова от многих его товарищей по уральскому контексту. Верлибр а он в книге преобладает освобождает пространство для сдержанной, глубокой рефлексии, для аналитизма внутренней оптики — и те паратаксические образования и анаколуфы, которые в рамках твёрдого метра смотрелись претензией на сакральное безумие речи Нужно проснуться дольше, чтобы проснуться рядомв верлибрах оказываются необходимым инструментом точности: Отечественная поэзия последних лет накопила немало практик, для которых такая работа с синтаксисом принципиальна, начиная с Александра Скидана и Анны Альчук, и тексты Смирнова находятся с ними в напряжённом диалоге.

Конечно, читатель распознает и то, и то как сложное единство двух манер: Однако лексически верлибры куда более многообразны и с готовностью оперируют и словами, связанными с опытом жизни современного горожанина, и философскими понятиями, вообще абстрактной лексикой — тогда как бодрые ямбы и задумчивые анапесты скорее обращаются к архетипическому, к конкретным существительным, в основном из области природного мира.

Особенно важна, конечно, чувствительность Смирнова к страдательному залогу причастий при отсутствии одушевлённого агенса осуждена, разбросаны, незаписанные, вывернутая — руна превосходства геб рецепт из самых важных черт ларионовской речи. Можно было бы перечислить ещё нескольких авторов поколения, чья речь значимым образом резонирует с текстами Смирнова, однако самое важное здесь то, что наряду со слепками невротической перегонки повседневности в ряды магических диковин поэзия Смирнова предлагает читателю и значительно более сложный опыт, не редуцируемый до тех или иных эстетических концепций.

Хочется надеяться, что то зависание и тот разрыв, в которых мы застаём эту поэтику, будут скоро преодолены: Рост глаз не меняется, как заброшенная местность. Так стали именовать некоторое время спустя и элементы декора, которые люди выламывали из древних строений использовали для собственных строительных нужд.

Обычно так поступали с языческими храмами в поздней античности и раннем средневековье, встраивая их фрагменты в храмы более актуальные, христианские. Обломки, осколки, лишённые прежнего контекста, насильно водворённые в контекст новый, чуждый — и обретшие тем самым новую жизнь.

При этом Степанова обращается не к личному прошлому, но к общему, историческому — в том числе и к совсем недавнему. Изымая прежние смысловые и словесные сгустки из обжитых руна превосходства геб рецепт некогда связей инерций, вовлекая их в сегодняшнее прямое говорение не как оберегаемые кавычками цитаты, но как его органические части, Степанова рассматривает на свету — тщательно, по волоконцу — ткань, образовавшую двадцатый и двадцать первый век: Ольга Балла Новая книга стихов Марии Степановой разительно отличается от предыдущих: То, что составляло мастерство Степановой в прежних сборниках, разламывается, чтобы случайным образом расположиться в рельефе новых строений, собранных из хаотичных впечатлений последнего времени.

Перед нами книга как следствие потрясения в связи, вероятно, с украинской войной и сопутствующим ей общественным безумием.

В поэзии Степановой происходит синтез концептуалистского опыта и опыта символистов и акмеистов в лице Блока и Мандельштама им же посвящены культурологические эссе Степановой. Одним из основных достоинств книги можно назвать предельную заострённость метода: Своего рода руна превосходства геб рецепт поэтики Анастасии Строкиной состоит в том, что она практически напрямую продолжает женскую линию позднесоветской официальной лирики. Представительницы этой линии загораживались от собственной личности нагромождением культурных симптомов и способов их выражения, так что в результате текст состоял из гомеопатических экстрактов Цветаевой, Берггольц, реже Ахматовой, но почти никогда не включал самого поэта.

Центральная фигура здесь отнюдь не Белла Ахмадулина, голос которой слушает лирическая героиня, но Татьяна Бек, на которую ориентируется сама Строкина. Конечно, Бек обладала нетривиальным поэтическим темпераментом, однако ей так и не удалось найти собственный язык для его выражения. Задача Строкиной руна превосходства геб рецепт амбициозна, но вполне репрезентативна для определённого сегмента отечественной поэзии: При этом речь не о примитивизме — скорее, о на свой лад продуктивном игнорировании дисгармоничных смыслов: Прожив в Беларуси до 19 лет, могу с определённостью судить, насколько важны для её культуры такие авторы, как Дмитрий Строцев.

Неважно, на русском или белорусском языке они пишут: А значит, сначала должна возникнуть такая потребность, чего в широких кругах общества рядовые представители которых и являются адресатами новой книги Строцева, что отличает её от предыдущих пока не наблюдается. Поэтому, даже несмотря на существование Минской школы, в литературе звучит не голос некой общности поэтов Беларуси, а лишь несколько отдельных голосов.

И, что симптоматично, извне как мне на сегодняшний день — из России они гораздо слышнее. Предполагать, что, кроме сравнительно небольшой группы людей принципиальных и творческих, кто-то у нас пойдёт или хотя бы посмотрит в ту же сторону, пока, увы, трудно. Однако в лучших из них наряду с гражданским пафосом остаются тончайшая смысловая нюансировка и музыкальность прежнего Строцева.

Потому что изо дня в день его возвращают к этой базовой коллизии всё новые и новые поводы, будь то расстрел случайных и, похоже, невиновных людей по странному, производящему впечатление провокации спецслужб делу о теракте в минском метро, или вторгающаяся в Украину российская военная техника, или прозрачно намекающее руна превосходства геб рецепт нынешние обстоятельства воспоминание о гитлеровцах, очистивших белорусскую столицу от евреев, но зато говорит у Строцева часто получающий в его стихах право голоса осторожный обыватель, на опасном родстве с которым поэт всё время ловит себя и нас вновь открыли православные храмы.

Тема зримого отпадения земных церковных институций от Бога вообще для Строцева одна из самых болезненных, а ко всему болезненному он всегда возвращается, — не стесняясь возвращаться и к исходной точке своего миропонимания, для которого в этом сборнике найдена исключительно внятная формулировка: В руна превосходства геб рецепт сборник петербургской поэтессы и культуртрегера действительно вошли 48 стихотворений, написанных с 26 октября по 10 декабря года. Жизнь тогда была руна превосходства геб рецепт другой: Умопостигаемый мир был полон мелких предметов, а о политическом в искусстве ещё мало руна превосходства геб рецепт говорил.

Книга Суховей примечательна тем, что в концентрированном виде манифестирует очаровательную безответственность поэта перед миром, который в свою очередь выползает руна превосходства геб рецепт из-под клавиш, освещается наручными часами и вновь уплывает за пределы восьмистишья руна превосходства геб рецепт если последняя строчка больше семи предыдущих вместе взятых.

Достаточно и того, что поэтический текст может очертить ограниченную зону повседневности. Но это не новая книга. Нельзя сказать, что это ещё одна "Ботаника", но, в общем, соседний огород. Это, если упрощая, грузовик с прицепом. В самом деле, вторая книга унаследовала от первой мозаичное, словно собранное из осколков стекла и камня со всех концов земли повествование и оптику, выхватывающую из многочисленных вещей и явлений отдельные, самые неожиданные сочетания — и наделяющую их новыми значениями.

Но читатель не обязан в этом с автором солидаризоваться. Символ этой веры — присяга языку описания, позволяющего автору говорить с точки зрения бесстрастного наблюдателя. Это ситуация, уже однажды встречавшаяся в литературе, — ситуация Дона Кихота во второй части романа, где Дон Кихот узнаёт о том, что о нём написана книга, и все его последующие приключения связаны уже с миром, в центре которого стоит эта книга.

У Шваба героем, который живёт в мире его стихов и за которым он наблюдает, становится Николай. У Николая есть кредо: Автор, Леонид Шваб, говорит от руна превосходства геб рецепт Николая, языком наблюдателя, который исследует его, Леонида Шваба, мир. Из этих отговорок и складывается язык книги, неизбежно — несмотря на все увёртки автора — говорящей, конечно, от лица не Николая, а Леонида, чьи мир и речь не перепутаешь ни с чьими иными.

Такие рифмы Леонида Шваба у меня самые любимые; бывает, влюбляются с первого взгляда за красивые глаза, а я полюбила его за них: Предел тоже показан, с него всё и начинается. Случайно подглядела, что читатели обсуждают в фейсбуке эти стихи как читаемые всем телом, и никто больше в современной поэзии на такое воздействие не способен, — и рискну согласиться с такими корпусными наблюдателями: И что мы этим руна превосходства геб рецепт Вот в предисловии композитор Борис Филановский подходит к стихотворениям Шваба как к гармонически-музыкальным объектам, безо всякой филологии.

И в самом деле, даже ранние тексты Шваба — совершенно особый герменевтический объект, лобовой филологический анализ вскроет тут разве что череду деепричастных оборотов, маркирующую вне-бытие — глагола-то в личной форме тут почитай что и нет: Но все предметы в пространстве стихотворений Шваба используются не по назначению — не кощунно, а так, нелепо, хеленуктически.

Так что додумать авторские парадоксы не получается — только дочувствовать. Дарья Суховей Вряд ли какие-то из отрывочных сведений о человеческой популяции смогут принести пользу грядущим исследователям из других времён или миров. Как и наш современник гадает над геоглифами плато Наска, так же будут сокрушаться чужие умы, разбирая логи серверов всемирной паутины, изучая хитроумную сеть тоннелей метро. Новая книга Леонида Шваба — исключение из этого правила.

Короткие зарисовки, информационные сгустки запечатлевают, кажется, самое важное — печальное очарование человеческого существования, фрагменты смысла, обретаемые даже в самых тривиальных условиях.

Всё это работает только в пределах краткости: Причудливые сочетания существительных и прилагательных создают эффект медитативности, льются, руна превосходства геб рецепт тихая музыка или летопись уки-ё, мгновений ускользающей красоты.

Её структура работает на поиск формул, призванных проявить типологию авторского мышления, понять сценарий событийных повторений. Меланхолическая и куражная, она лишена интонационного баланса, но именно в этом заключены её сила и ценность. Полуночные бдения производят басенный мёд, связывая обострённую восприимчивость и катастрофу, небес Стожар sic! Точка отсчёта — в непроизвольности и всеобъемлющем характере поэтического высказывания: Я сегодня вдруг выдохнул всё, о чём знал и не знал.

Мир в слове раскрыт до конца, но эта раскрытость травматична: Грёза о будущем заставляет видеть его и как давно прошедшее, и как переживаемое сейчас; моменты прошлого выстроены в общий ряд и вовлечены в настоящее как постоянные раздражители: Страх рая, переезда, мая бессмыслен: В книге эта жертва связана с неотступностью и всевластием любовной памяти:.

Масштаб переживания задан здесь исключительностью ожидания, в которую вписаны и стоглавая пёсья прорва, и омут из звёзд: Книга удивительна тем, что этот сюжет увиден в ней отчуждённо, как завершённый исчерпавший себя: Метасюжет выстраивается на противоречии между неостановимым выговариванием конца и авантюрным прожиганием жизни: Экзальтированное ожидание укрупняет обстоятельства, любое событие превращая в жженье.

Смерть видится с разной дистанции, и когда мир предстаёт последним срамом — она исчезает. Не следует плоскогубцами дёргать из носа серьгу, но там, где рядом нет никого и ничего, все решения радикальны: В этой отважной и мучительной книге есть ровно одна альтернатива теряющему ценность существованию: Переход из одной в другую обновляет систему координат, в этом — надежда, сомнение и шанс: Александр Житенёв Шизомонтаж Леонида Шваба Шваб, по сути, первый настоящий и единственный русский экспрессионист.

Растрескавшаяся, разорванная субъективность его текстов предстаёт в веренице крупных планов, где камера фокусируется на человеческом страдании. Это безусловно отсылает нас к предвосхитившему искания европейских экспрессионистов Константину Случевскому, равно как и к размыкавшим случевскую связность Борису Поплавскому с его истошными, кислотными красками и обэриутам с их объективируемой негативностью. Особое значение имеет учитываемый его поэтическим проектом опыт конкретистов и концептуалистов: С драматургической или сурдопереводческой точки зрения, речь Шваба представляет собой кипящее мельтешение речевых жестов: Однако при огромном значении для обоих ещё и такого фактора, как эмигрантская нота а следовательно, и той рамки, в которой всегда находится их высказывание: С распадом речи — если не на модернистские кубы и супрематические обломки словесных знаков, то как минимум на серии переменных Шваб и алеаторика!

Обсессивная визуальность, кинематографичность швабовских стихов уже стала общим местом в критической рефлексии, однако, руна превосходства геб рецепт не обращаясь к опыту смежных дисциплин, читатель должен остро среагировать руна превосходства геб рецепт нанизывание внешне не связанных фразовых логик. Монтаж у Шваба — это не только банальные ножницы, отграничивающие один зрительный план от другого: Мотивная сетка здесь вообще проступает лишь при пристальном вглядывании — на поверхности она устранена.

Секунды времени равняются котлетам. Это вступает в неожиданные отношения со специфической структурой стиха у Шваба. Каждый стих здесь также предельно герметизирован, сверхвысока доля стихов, которые являются синтаксически завершёнными предложениями интонационно законченными фразами. Каждый анжамбеман в этом случае выступает сверхсильным сигналом, размыкая и одновременно акцентируя изолирующую силу клаузулы. Собственно, это и есть монтаж в прямом смысле слова: Сегодняшнему читателю это не может не напоминать об уникальных по своей интенсивности опытах синтаксической герметизации стиха у Зальцмана и Гора.

Стих Шваба крайне неопределёнен, поэт с удовольствием уклоняется от предложенного курса, вроде бы впадая то в одну, то в другую метрическую инерцию, однако сразу же даёт нам и совершенно неметрический стих, так что даже полноударный четырёхстопный ямб внутри гетероморфной строфы может не запускать механизм внутреннего скандирования. Эта ритмическая шизофрения выступает неожиданным средством диффузной связности: За счёт этого взаимопроникания шизоритмических пульсаций в смежных стихах последние руна превосходства геб рецепт оказываются сильнее пригнанными друг к другу.

Тем самым создаётся эффект, обратный герметизации отдельных стихов. Синтаксически и мотивно текст разъят на фасеты, но ритмически за счёт совершенно идиостилевого гетероморфизма он слит, хотя и в задыхающемся, неровном, булькающем ритме.

Поэтика Шваба уже подтвердила свою руна превосходства геб рецепт, отражаясь в самых разных практиках более молодых авторов, от Владимира Беляева до Сергея Сдобнова и Александры Цибули.

Насилие у Шваба не похоже и на тот иррациональный, досущностный военный эмбиент, который разлит по хронотопу текстов Кирилла Корчагина априорным условием, подкладкой речи. У израильского поэта насилие сосредотачивается в непредвиденных точках континуума, прокалывая сгущённую сферу разноречия моментами ясности — пунктумами.

Война и насилие у Шваба есть некая шопенгауэровская воля, именно она разрежает речевое мельтешение и калейдоскоп стилевых осколков и утверждает некую однозначность смысла. Принято описывать швабовскую манеру как совершенно бесстрастную, безоценочную. Наверно, именно присутствие войны в его поэзии помогает увидеть, что это не так:

Обнаружили ошибку или мёртвую ссылку?

Выделите проблемный фрагмент мышкой и нажмите CTRL+ENTER.
В появившемся окне опишите проблему и отправьте Администрации ресурса.

Комментариев:0